ЧЕРНЫЙ ФЛАГ

Не везет некоторым штатским. В армию не попали. Кого не взяли, кто сам отказался. Пришел в военкомат и отказался. А что, почему нельзя отказаться? Мама не велит, просто неохота - там пива не дают... Так и просидят всю жизнь на одном месте. Выглянешь иногда в окно, выедешь куда-нибудь на троллейбусе и, в общем, всегда обратно. Знает жизнь Михал Михалыч.
Когда Свободный остался позади и наш кунг, скрипя суставами и оставляя за собой вполне паровозные клубы дыма от разгоревшейся, наконец, печки, пополз по Зее, товарищ старший лейтенант Маракин произнес короткую речь. Суть ее состояла в том, что Зея - река быстрая, коварная и вода в ней холодная даже летом, а теперь, когда за бортом минус пятьдесят, и подавно. Поэтому, хоть от печки кунг вполне прогрелся, раздеваться он очень не рекомендует. Ну, просто даже приказывает, ибо если кунгу и взбредет заняться подледным плаванием, то те из нас, кому повезет успеть выпрыгнуть, позавидуют тем, кто не успел. Остаться в гимнастерке посреди тайги, на январском сибирском солнцепеке - о чем еще может мечтать бывалый солдат срочной службы? Но товарищ лейтенант был непреклонен. Так что все мы стали творцами еще одного русского чуда - по замерзшей реке, давая сто очков форы замерзающему ямщику, петлял среди торосов кунг с изнывающими от жары командировочными пассажирами.
Если бы у нас не забило всю топливную систему снегом и нашему водиле не пришлось разбирать ее по медным артериям, оттаивая у печки и продувая, да снимать и разбирать карбюратор, то в Громатуху мы поспели бы к обеду. По счастью, в Громатухе поварской народ был оповещен о том, что господин Кунг уже выехамши, потому мы, начав знакомство с дивизионом прямо со столовой, стрескали изнывающий от безделья обед вместе с подоспевшим ужином.
Спать было рано. Умывшись, я пошел в ленкомнату, откуда донеслись вдруг гитарные аккорды. И не успел я открыть дверь, как грянул слаженный оркестрик, и кто-то запел чистым крепким голосом

Кто позабыл далекий дом,
Тем запах пороха знаком
Кто бьет без промаха клинком,
В пылу горячей схватки.
Святая Дева, крепкий ром,
Святая Дева, крепкий ром,
Святая Дева, крепкий ром
И пестрые заплатки!

Я замер, не решаясь войти. А голос креп

Кто бросил любящих невест,
Кто третий месяц рыбу ест,
Тем бьет в лицо проклятый вест,
Во рту - полпуда соли.
Святая Дева, Южный Крест,
Святая Дева, Южный Крест,
Святая Дева, Южный Крест
И грубые мозоли...

Я стоял перед дверью, боясь скрипнуть половицей

Во тьме потонет слабый крик,
Набег - не шутка, не пикник.
Кто называть себя привык
Собратом вольной касты...
Святая Дева, стройный бриг,
Святая Дева, стройный бриг,
Святая Дева, стройный бриг
И звонкие пиастры...

Стены рухнули. Обломки деревянной казармы оказались обломками преследовавшего нас фрегата, которому меткий Сильвер всадил ядро прямо в крюйт-камеру.

Мир праху, одноглазый пес,
Мы молча примем этот тост,
Сразит тебя высокий пост
Иль яростная битва.
Святая Дева, грубый холст,
Святая Дева, грубый холст,
Святая Дева, грубый холст
И тихая молитва!

Соленая теплая влажная ночь пала на наш корсар. Мы не знали, что будет с нами завтра, кому из нас повезет, кому нет. Мы жили сегодня и о завтра знали только одно - мы и завтра будем свободны.

Огни созвездий - наш маяк,
К чему компас нам или лаг?
Сердца отчаянных бродяг
Ведет чужое горе.
Святая Дева, Черный флаг,
Святая Дева, Черный флаг,
Святая Дева, Черный флаг,
И пенистое море!

Голос умолк, оркестрик, взяв последний аккорд, тоже стих.
Тяжело так резко менять климат. Из-под Южного Креста да под Полярную звезду.
Пока я приходил в себя, оркестрик снова что-то затеял. Я приоткрыл дверь, заглянул в ленкомнату и обомлел.
В тельняшке, запрягшись в баян, лихо стучал по кнопкам пират боцманского телосложения. Другой, поставив одну ногу на пустой вазон от невыдержавшего схватки с мужским коллективом цветка, перебирал струны гитары.
Но удивили меня не они.
Контрабасом служил лежащий на полу футляр от баяна. В крышке было проделано маленькое отверстие, через которое пропущен законтренный изнутри футляра связной стальной магистральный провод. Провод был привязан к ручке упертой в футляр швабры. Прижав ногой футляр к полу и меняя натяжение проволоки, контрабасист извлекал чарующие звуки.
Ударная установка состояла из плоских дюралевых тарелок из столовой и пары фанерных ящиков.
Теперь, когда я слышу «под фанеру», сразу вспоминаю этот оркестр. Нынешним фанерщикам такой драйв не снился.
Песню я запомнил мгновенно. С тех пор ни разу ее не слышал. Недавно полез в интернет и нашел пару ссылок. Куплеты там переставили, я вернул их в прежний порядок.