СЛУЖИЛИ ДВА «ТОВАРИЩА»
(Ода метеорологам)

"Всякое случается...
Но, чтобы - всё, сразу и подряд?!"

Сергей Иванович, полковой «дед», старый замшелый полковой метеоролог, майора получил за участие в ВОВ (во флоте про таких говорят - оброс ракушками). Правильный прогноз ставил ну очень редко, я даже давал ему совет: прикинуть как правильно, а потом поменять погоду на 180. Говорит, что пробовал и так, но всё равно не получалось.
Однажды ночью бабьим летом летаем в простых метеоусловиях (ПМУ), я руковожу полётами. Видимость - «миллион на миллион», над «Точным» (Щучин) видно Минск и Белосток; Миг 25-ый в хвост - на 250 км с земли. Сергей Иванович тихо кемарит на своём месте слева от меня. Я наливаю в кружку воду, выхожу на балкон КДП и выплёскиваю её на стекло напротив рабочего места метеоролога. Затем сажусь в своё кресло и кричу:
- Метео, как погода?!
Сергей Иванович просыпается, ошарашенно смотрит на стекло и... быстренько выдает в эфир штормовое предупреждение.
Обиделся страшно!
Утром этого же дня народ собирается на рыбалку, после полетов обсуждает в столовой снасти, прикормку, сколько и чего взять и т.п. Комэск-два, Федотыч, добродушнейший подполковник, без всякой задней мысли:
- Сергей Иваныч, не знаешь, а будет сегодня дождь?
Дед назавтра подал рапорт на пенсию.

Вскоре прислали нового - орёл! Выбрит до блеска, подтянут, форма с иголочки... В общем, гордость ВВС. Молодой старлей К...в.
Прогноз погоды на его первых предполётных указаниях. Поза - по стойке «смирно», чуть наклонившись вперёд, шея вытянута к микрофону, установленному на стойке. Фуражка развёрнута в сторону от оси Х головы (продольной) градусов на 30.
- Товарищи лётчики! Погода нашего района обуславливается влиянием сложных атмосферных процессов... - немного подумав, - Дождя не будет, - немного подумав, - Если будет, то не большой, - немного подумав, - Если большой, то без грозы, - ещё немного подумав, - Если с грозой, то без града...
Командир, злобно:
- Если с градом, то без камней. Если с камнями, то не надолго, йоптыть... Ты скажи: ПМУ или СМУ?
Синоптик:
- Есть, товарищ командир. Товарищи лётчики! Погода нашего района обуславливается влиянием сложных атмосферных процессов...
На разведку погоды вылетел лично комполка.
К...в при первой возможности был отправлен в Воронеж на переподготовку. Обратно почему-то не вернулся.

ТЮБЕТЕЙКА
(из цикла «Будни АГП»)

Когда я входил утром в часть, настроение у меня всегда было приподнятое - и все благодаря картине, намалеванной на стене в коридоре КПП. По чуткому указанию замполита неизвестный художник изобразил в полстены летящего на взъяренном коне буденовца, грозно размахивающего шашкой. И всадник и конь получились что надо, а вот что касается шашки - то ли не хватило серебристой краски, то ли художник уволился, но мозолистая рука буденовца властно сжимала одну рукоятку, оставляя щемящее ощущение недосказанности. Кто-то не выдержал, и явно не доверяя своим художественным способностям, надписал фломастером над рукояткой: «Шашка». Потом под носом у всадника появилась надпись «Усы», за спиной взвихрился «Плащ», у коня из носа полетели «Сопли», а из-под хвоста «Понос». Новые «дорисовки» появлялись чуть ли не каждый день и почему-то меня ужасно смешили, из-за чего я пересекал порог части с блаженной улыбкой довольного жизнью человека, чем сильно беспокоил своего непосредственного начальника майора Окорочкова.
В тот день, выйдя с толпой офицеров из служебного автобуса, я первым делом осмотрел всадника, обнаружил бегущую у него по щекам и подбородку надпись «Небритые волоса» и двинулся от КПП к штабу, весело насвистывая. Уныло бредущий по бетонке Александр Васильевич Окорочков проводил меня озабоченным взглядом.
От штаба уже орали на всю часть, адресуясь шагающему рядом со мной начальнику четвертого отдела майору Герцену:
- Анатолий Давыдович, ну как у вас, встает?
- Не встает, мать его... - сокрушенно ответствовал Герцен. - И мазями всякими мажу, и жена массирует - ни хрена, как отпустишь - падает и висит!
- Нада народный средства применять, - авторитетно поучал дежурный по штабу старший прапорщик Азизбеков, - операций нада делать! После операций никогда не упадет!
- Да я шрамов на нем не хочу, - пояснял всем заинтересованным бесстыжий Герцен. - Вдруг в конкурсе придется участвовать - забракуют!
Женщины, идущие в штаб, краснели, смущались, тихонько поглядывали на Герцена и усиленно шушукались, гадая насчет конкурса. Они не знали, что у щенка добермана, которого недавно завел Герцен, в положенный срок не встало ухо.
В общем, ничто не предвещало грозы...
Пока после развода командир части полковник Будаев не решил проверить строевую слаженность подразделений и не распорядился, чтобы отделы прошли мимо него с песней. А пел четвертый отдел в те времена две песни - основную и запасную. Основная проходила под названием «Шумел камыш» и начиналась примерно так:

Где дуют ветры круглый год, где глушь со всех сторон,
Там службу трудную несет ракетный гарнизон.

Отдел вышел на исходную позицию, запевала - рядовой Андрущенко - занял свое место в центре коробки, полковник Будаев на трибуне изготовился слушать.
- Отдел! - заорал Герцен. - С места с песней, ШАГОМ...
Однако в тот самый миг, когда он собирался гаркнуть «МАРШ!», Герцена внезапно осенило озарение, что слова «службу трудную» звучат не ахти - вроде как отдел жалуется на службу. Герцен развернулся к отделу и прохрипел:
- Так, внимание! Поем «службу нужную»! Поняли?! Не «трудную», а «нужную»!
Понятное дело, когда после «ШАГОМ...» командир что-то вякает перед строем, то все предполагают только «МАРШ!» - задние шеренги пошли, налезая на передние, которые подумали-подумали - и тоже пошли. Четвертый отдел вразнобой, чертыхаясь и путая ногу, затопал по плацу. Из задних шеренг шипели:
- Что он там сказал? Как поем?
- Хрен его знает, я не расслышал!
- Да поем как обычно, мать его, затрахали уже!
Командир части Василий Иванович Будаев с трибуны вопил:
- Герцен, ваш отдел не умеет ходить! Ногу сбили! Колхоз!
Но уже звенел над плацем чистый голос рядового Андрущенко:
- Где ду-у-уют ветры круглый год, где глу-у-ушь со всех сторон ...
И четвертый отдел дружно подхватил запев:
- Там слу-у-ужбу нужную несет... - орали первые шеренги.
- Там слу-у-ужбу трудную несет... - завывали последние шеренги.
Василию Ивановичу Будаеву с трибуны послышалось, что отдел поет «службу нудную» и он, надсаживаясь, заорал:
- ГЕРЦЕН! Вы хоть послушайте, что ваши люди поют! Я вам покажу «нудную»!
Отдел был отправлен на повторный круг с песней, но ничего хорошего из этого не вышло - уж не везет, так не везет. Герцен от греха подальше приказал петь запасную песню «Взвейтесь соколы орлами», но уже накрутившему себя Будаеву послышалось «козлами» - и что тут началось! Василий Иванович орал минут десять не переставая, всячески нас хулил и объяснял, что он думает о четвертом отделе вообще и о Герцене в частности.
На фоне командирских излияний все явственнее слышалось чье-то хрюканье, через минуту перешедшее во всхлипы еле сдерживаемого смеха. Старший лейтенант Вовка Агапов в третьей шеренге с багровым лицом трясся и зажимал себе рот обеими руками. Обернувшийся Герцен смотрел на него в немом удивлении - Агапов был человеком солидным, из прапорщиков, имел благородную лысину, медаль «За отличие в воинской службе», и в непочтительном отношении к начальству ранее замечен не был.
- Ты что, Агапит, охренел?! - дернул я Вовку за рукав, но это только прорвало плотину - Агапов схватился за живот, обтянутый портупеей, и захохотал в полный голос.
- Тюбетейка, у Иваныча на башке тюбетейка! - сдавленно хрипел он сквозь приступы смеха и показывал пальцем на Будаева.
Василий Иванович, обнаружив, что внимание публики переключилось на другого клоуна, прервал свои тирады, и налившись кровью, заорал с новой силой:
- ТОВАРИЩ СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ! ВАМ ВЫГОВОР!
- Тюбетейка! Хрю-хрю...
- АГАПОВ! ВАМ СТРОГИЙ ВЫГОВОР!
- Тюбетейка! Ха-ха-ха!
- ГЕРЦЕН! УСПОКОЙТЕ СВОЕГО ОФИЦЕРА!
И Василий Иванович, сорвав распяленную на массивной голове явно тесную ему новую папаху, чуть не бегом кинулся к штабу. Из-за хлопнувшей двери невнятно донеслось:
- На себя бы посмотрел, лысый пидор!
Потрясенный отдел молча пялился на Агапова. Герцен, обретя голос, хмуро осведомился:
- Ну и что на вас нашло, Владимир Николаевич?
Успокоившийся Агапит еще раз прыснул и жизнерадостно сообщил:
- А Иваныч-то в новой папахе - ну точно чучмек в тюбетейке, еще лопочет, лопочет....
Изнервничавшийся отдел грохнул, бойцы приседали от смеха, сам Герцен весело сверкал золотыми фиксами.
Неделю спустя я был свидетелем того, как делавший разгон в штабе Будаев внезапно прервал свои крики и шустро юркнул в туалет. Из столовой выходил старший лейтенант Агапов.

Настоящий полковник Н

Известно, что институты делятся на факультеты, факультеты - на кафедры, а кафедры уже ни на что не делятся. Но это у гражданских. Военные кафедры еще делятся на циклы. Например, наша кафедра содержала три цикла: основ специальной радиоэлектроники, теории РЭБ, а также бортовых авиационных средств и комплексов РЭБ. И была еще учебно-методическая группа, которая на цикл не тянула. Ей были поручены такие увлекательные дисциплины, как строевая и огневая подготовка, Уставы ВС СССР, ЗОМП, военная топография, а главное - партийно-политическая работа в ВС СССР.
Офицер, который рассчитывал получить место на нашей кафедре, должен был на заседании кафедры прочитать пробную лекцию, а потом ответить на вопросы. Обычно соискателя спрашивали про автокорреляционную функцию. Если он мог произнести эти волшебные слова с первого раза и без запинки, то мог попасть ко мне на «Средства и комплексы», а если еще и пытался объяснить смысл явления, то его ждал цикл «Основ радиоэлектроники». В святая святых, на цикл теории РЭБ, где преподавал лично начальник, попасть можно было после длительного и сурового отбора, ибо шеф был убежден, что кроме него теорией РЭБ на достаточном уровне владеет максимум еще 3-4 человека в стране.
Если же соискатель при слове «автокорреляция» только глупо хихикал, начальник, пренебрежительно махнув рукой, подводил итог: «Ничего не знает! К общевойсковикам!». И начинающий преподаватель отправлялся к студентам второго курса хрюкать в хоботок противогаза, рисовать схему обороны взвода на болоте и обучать отданию воинской чести путем прикладывания ладони правой руки к головному убору.
Шли годы, рос институт, а с ним росла и военная кафедра, и вот настал момент, когда учебно-методическая группа на законных основаниях могла превратиться в цикл. А еще один цикл - это еще одна полковничья должность на кафедре. Документы оформили, приказ о создании цикла получили, встал вопрос о кандидатуре начальника. Простейшим решением было выдернуть из академии им. Фрунзе какого-нибудь дикорастущего комбата, для которого попасть в Москве на полковничью должность вместо ЗабВО было чем-то вроде филиала рая на земле. Круче этого была только должность начальника военной приемки на шоколадной фабрике, но она, во-первых, была подполковничья, а во-вторых, пехотинцев туда не брали.
Проблема заключалась в том, что наш начальник терпеть не мог пехоту. Хуже пехоты в его представлении была только милиция. Шеф говорил, что если он возьмет на кафедру «красного», пехотные кадровики наложат лапу на эту должность - шутка ли, папаха в Москве! - а там, где появился хоть один «красный», жди еще десятерых. В дальнейшем, кстати, жизнь показала, что шеф был глубоко прав: первый же укоренившийся у нас пехотный полковник быстренько организовал под себя новый цикл пехотной РЭБ, но это случилось уже гораздо позже, при новом начальнике.
А тогда шеф решил подыскать начальника для нового цикла из родного вида ВС, и первым оказался списанный правак с Ан-12. Почему его выбрал шеф, неизвестно, но первый начальник общевойскового цикла через пару лет тихо сошел с ума. Видимо, ранимая психика летчика не выдержала «красных» наук.
Следующим начальником цикла стал бывший военный переводчик с хинди. Прибыв в Индию после окончания ВИИЯ, он обнаружил, что на хинди там говорит исключительно местный пролетариат, а господа, чьи речи по замыслу командования он должен был переводить, отлично обходятся английским. Мужик он был неплохой, но к армии имел весьма опосредованное отношение, а к преподавательской работе и вовсе был непригоден.
За ним последовал списанный по здоровью инженер по ядерным боевым частям, потом какой-то клубный работник. Вскоре шеф осознал, что, в сущности, цикл уже дотрахался до мышей, и нужно принимать срочные меры.
И вот тогда появился ОН. Настоящий авиационный подполковник.
Высокий, широкоплечий, подтянутый, с седыми висками и академическим значком, подполковник Н был немедленно назначен на должность и стал первым настоящим начальником общевойскового цикла и настоящим полковником.
Когда шеф смахнул слезы командно-штабного умиления, он обнаружил, что новый полковник человек, мягко говоря, удивительный.
Н. поступил в Суворовское училище, когда туда брали совсем малолеток. Похоже, именно там система военного воспитания дала первый сбой. Бывает, что заготовка на конвейерной ленте встает как-то не так, но бездушные станки продолжают ее сверлить, фрезеровать, поворачивать, наносить покрытия, хотя деталь давно испорчена...
После «кадетки» Н. окончил летное училище и остался в нем инструктором, но в результате неудачного прыжка с парашютом повредил позвоночник и был вынужден уйти с летной работы на должность преподавателя тактики ВВС. Новый преподаватель вскоре проявил себя во всей красе и от него постарались избавиться хорошо отработанным финтом, направив его в академию.
Между прочим, на «отвальной» в гараже по случаю отъезда в академию принципиально не употребляющий спиртного Н. жестоко отравился консервами и попал в госпиталь, тогда как остальные, запивавшие консервы спиртом, ни малейшего недомогания в себе не ощутили.
После академии Н. где-то болтался, дослужился до подполковника и на нашу кафедру прибыл, как тогда говорили, «за папахой». К этому времени все странности Н. расцвели, как чайная роза, распространяющая вокруг себя одуряющие эманации.
Н. отличался чрезвычайной скупостью, занашивая бог знает когда выданную форму до полной непригодности, в столовую не ходил, а приносил с собой какие-то подозрительные по виду и запаху продукты, а в качестве крема для бритья (это я узнал позже) использовал хозяйственное мыло.
Н. втайне мечтал о карьере полководца, для чего скупал и изучал все военные мемуары, которые только мог достать. В годы перестройки, когда стало известно, что изрядная часть этих мемуаров - плод коллективного разума института военной истории МО СССР, а сами «авторы» зачастую свои труды и не читали, Н. пошатнулся. Он сложил мемуары на детские санки и отвез в приемный пункт макулатуры. Мемуаров хватило на первые два тома знаменитой трилогии Дюма о гугенотских войнах. На третий том Н. набирал макулатуру на кафедре, с крысиным упорством таская домой студенческие рефераты и черновики лекций.
Н. читал «Основы тактики ВВС» и нес такую пургу, что студенты составляли списки афоризмов этого военно-воздушного Козьмы Пруткова, записывая их на последних страницах секретных рабочих тетрадей и на домашних страницах в Инете. Потом какой-то добрый человек положил распечатку одной такой страницы на стол ректора.
Ректор, простой советский академик, вызвал начальника кафедры и в течение получаса давал эмоциональную оценку педагогическому мастерству полковника Н.
Шеф вернулся из ректората, искря злобой, и потребовал к себе Н. Не знаю уж, о чем они говорили, но мне показалось, что Н покинул кабинет шефа вследствие добротного пинка. Погасив кинетическую энергию, Н сделал единственное, что ему еще оставалось - собрал служебное совещание цикла. Рабочий день давно закончился, а в смежной преподавательской не утихали визг и матерные вопли.
После этого Н надолго притих. Старый начальник убыл на дембель, а на смену ему пришел очень тихий, вежливый и спокойный полковник из управления РЭБ ВВС. Новый шеф пришел на кафедру дослуживать, и он искренне не понимал, какие вообще могут быть проблемы на военной кафедре. В учебный процесс он почти не вмешивался, а занимался, чем привык - научно-исследовательской работой.
Но пришел день, когда начальнику пришлось спуститься с высот чистой науки. Кафедру предстояло готовить к комплексной проверке. Вообще, военные кафедры было положено проверять раз в три года, на практике проверяли еще реже, но уж зато со всей пролетарской ненавистью. Председателем комиссии обычно бывал Командующий ВВС МВО. Любой военный знает, что не так страшна проверка, как подготовка к ней. Подготовка к проверке напоминает аврал в борделе, когда ебут даже швейцара.
Важнейший этап подготовки к проверке - обновление стендов с наглядной агитацией, это такая одежка кафедры, по которой ее встречает комиссия. В «Военной книге» были закуплены плакаты военно-патриотической направленности, в мастерской - сколочены и загрунтованы стенды, оставалось только разместить плакаты на стендах и придумать к ним идеологически правильные подписи.
Полковнику Н достались плакаты, на которых были изображены отечественные полководцы - от Петра Великого до маршала Жукова. Простейшее и наиболее естественное решение состояло в том, чтобы сделать краткие выписки из Военной энциклопедии, но Н простых путей не выбирал никогда. Он решил для каждого военачальника подыскать цитаты с их, так сказать, прямой речью. И если с Жуковым и Рокоссовским особых проблем не было, поскольку их мемуары Н в макулатуру все-таки не сдал, то с более отдаленными историческими персонажами возникли определенные сложности, которые Н с честью преодолел.
На очередном совещании у шефа начальники циклов докладывали о ходе подготовки к проверке. Все шло тихо и гладко, пока дело не дошло до Н. Чтобы присутствующие оценили масштаб проделанной работы, Н решил зачитать отобранные цитаты. С Жуковым и Рокоссовским все прошло гладко, интеллигентный шеф молча слушал, правда, слегка морщась. Дошла очередь до Кутузова. Прикрыв один глаз рукой, чтобы походить на Михайлу Илларионовича, Н заблажил: «Баталию дадим здесь! Доложить государю!» Начальник поднял страдающий взгляд на Н, но опять ничего не сказал. Под занавес Н оставил Петра Великого, ибо сумел сделать невозможное, найти высказывание императора о роли ВВС. «Придет время, - возгласил по тетрадке Н, - и люди будут летать по небу, аки птицы!»
Упала ватная тишина, в которой неожиданным приговором прозвучали слова шефа: «А это - вообще пиздец!»

И это - первый из рассказов о полковнике Н.

РОЛЕВЫЕ ИГРЫ

Сергей изображал из себя пациента, она была доктором...
- Шире рот открой! И не дёргайся так - хуже будет... Чувствуешь?
- Ага...
- Спиртное вчера употреблял?
- Угу...
- Сколько?
- Не помню. Товарищ орден получил, ну и...
- Что ж, тебе же хуже...
После, глядя на него, абсолютно разбитого и морально подавленного, склонилась к самому уху и еле слышно спросила:
- Что, жалко себя любимого?
- Ещё как!
- Терпи! Такой женщине как я, отказывать нельзя!
В это Берёза почему-то сразу поверил. Сидел и ждал, что будет дальше.
- Ну, приступим. Люба, держи ему голову. А если будешь дёргаться, - это уже к нему, - шею жгутом зафиксирую!
- Так больно?
- А-а-а!
- Сам виноват!..
- О-о-о!
Если бы не погоны капитана первого ранга на плечах, Сергей давно уже смылся, но приходилось держать марку. Теперь он понял, почему ему сказали придти в форме.
Боль, конечно, не адская, но Берёза честно пытался оторвать подлокотники кресла, в котором сидел, однако кресло было сделано на совесть. Голову его держали крепкие руки, и Олегыч сразу вспомнил расхожую шутку знакомых врачей: "Хорошо зафиксированный больной в наркозе не нуждается!"
- Вот и всё! - Сергей медленно открыл глаза и увидел у себя перед носом вырванный зуб.
- Итак: два часа не есть, спиртное сегодня не принимать... (рухнула последняя надежда на общедоступную анестезию) ...иначе откроется кровотечение, привезут в госпиталь, позвонят мне. Я не поленюсь, приеду. И тогда...
Дальше Берёза уже не слышал. Ему было хорошо...

© MuRena - 2008